Ольга Клим Живопись

Иногда помнишь руки человека лучше, чем его лицо. Для меня руки моей бабушки – это ее портрет, я их помню во всех деталях: узловатые суставы, вздувающиеся вены, все еще тонкие пальцы, напоминающие о былой красоте, чуть удлиненные овальные ногти и до слез трогательный большой палец. Она мыла мои волосы, когда я была маленькой, и в моих воспоминаниях ее руки текут вместе с водой. Поэтому на этом портрете мне хотелось зарифмовать лини вен, пальцев и складки ткани, которые, в свою очередь, струятся как реки среди зеленых холмов. Руки-реки.

Если фортепиано - ваше прошлое, как у меня, то клавиши навсегда будут вашим продолжением, вопреки границам картины.

Говорят, на этих берегах жил Джей Гетсби. Кто знает? То, что однажды здесь жил Френсис Скотт Фицджеральд известно доподлинно. Возможно, вспоминая эти места, он написал: "Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое".

Мой знакомый привез фотографии этих лодок из своей поездки в Италию. Мне они так понравились, что я мгновенно начала их писать. Лодки с фотографий совместились с моими воспоминания о Тоскани: сочная и чистая под солнечным светом палитра – и одновременно слегка поблекшие и потерявшие со временем свою первоначальную яркость цвета. Когда-то красные лодки превратились в коралловые.

Волны у побережья Лонг Айленда особого, «неправильного» цвета. Они не в полной мере отражают синеву неба и не настолько прозрачны, чтобы смешать ее с бежевым цветом песка. Вместо этого они раскрывают собственную палитру – от почти неонового желтого до изумрудно-зеленого. Мне не очень удается описать этот цвет словами, проще передать его красками на картине.

Я провела в этом удивительном месте незабываемые дни. Старинный бенедиктинский монастырь 15-го века, где ты можешь целый день находиться в одиночестве, никого не встречая, не слыша ничью речь, только колокол на часовне напоминает, что где-то есть люди. Именно то чувство уединенности и изоляции напоминает мне эта картина. Одиночество на ней не холодное, а приятное, помогающее погрузиться и лучше понять себя. И я горжусь, что теперь моя картина украшает стены этого монастыря.

Когда-то в этом клубе веселилась Джеки. Через несколько дней она будет ехать со своим мужем по Далласу. От великого клуба остались дряхлеющие развалины. А лодка-Джеки, возможно, вернется, описав круг.

Хочу, чтобы в глазах этой молодой красивой женщины, убежавшей из Киева от войны, вы увидели те чувства, которые испытывает эмигрант: рассеянность и неуверенность, страх за тех близких, кто остался, страх перед своей новой жизнью, но вместе с тем, надежду на лучшее.

Ждет.
Пальцы
дробью
дрожью
бьют.

Ждет.

В черно-лаковом
Звонко-раздраженном
Толсто-напряженном
телефон-аппарате
Искаженно стоит
Отраженье молитв.
Он молчит.

Ждет.
Равнодушно-блестяще
на тумбочке-дурочке
расселся и не колышется.
Сердца стук слышится.
А он там же истуканом стоит -
у него ничего не болит,
он не слышит твоих заклинаний.
Безучастно молчит,
поджав кабель, как тонкие губы.
И под взглядом таким
себя чувствуешь полной дурой...
Смотрит вдаль по-солдатски:
"Нам приказу нельзя сомневаться!"
Тишина гадкой мухой звенит.
Он молчит.

Ждет.

Потно и холодно.
Пусто и терпко.
Нёбо сухое и язык - тёрка.

Отрывок из стихотворения "Телефон" Анны Дубле.